Содержание статьи
    Также по теме

    ГЕНЕРАТИВНАЯ ГРАММАТИКА

    ГЕНЕРАТИВНАЯ ГРАММАТИКА, порождающая грамматика, одно из основных направлений современной лингвистики. Зародившись в США во второй половине 1950-х годов, генеративная грамматика до сих пор имеет большой авторитет и активно развивается не только в Северной Америке, но и во многих странах Европы, в Южной Корее, Японии, Индии. Другое название, под которым известно данное направление, – хомскианская лингвистика, или хомскианство, по имени американского лингвиста Ноама Хомского, одной из крупнейших фигур в интеллектуальной жизни 20 в., с именем которого неразрывно связано не только зарождение генеративной грамматики, но и ее развитие на протяжении последних сорока с лишним лет.

    Генеративная грамматика принципиально отличается от всех без исключения лингвистических направлений, существовавших до нее, прежде всего своей задачей. Занимаясь анализом языковых данных, генеративная грамматика не рассматривает в качестве самоцели их сбор, описание и даже обобщение. Конечным результатом исследований, ведущихся в рамках генеративной грамматики, по замыслу ее основателя, должен стать ответ на вопрос о том, каким образом человек усваивает язык. Поэтому можно сказать, что генеративная грамматика – это не теория языка, а теория усвоения языка.

    Почему же Хомский и его последователи поставили во главу угла именно вопрос об усвоении языка?

    Актуальность вопроса была связана с тем, что способность человека владеть языком рассматривалась Хомским как одна из особенностей человеческого мозга, отличающая человека как биологический вид. Понять, каким образом человек усваивает язык, означало, по Хомскому, пролить свет на один из аспектов устройства человеческого сознания. Современному читателю такая постановка вопроса может показаться самоочевидной, однако в 1950-е годы, когда только появилась генеративная грамматика, ситуация была несколько иной. Господствовавшие в то время взгляды на язык и науку о языке зародились в рамках так называемой «дескриптивной» (в переводе с английского буквально – описательной) лингвистики, научного направления, весьма авторитетного в 1930–1950-е годы. Взгляды представителей этого направления (среди которых были такие выдающиеся лингвисты, как Л.Блумфилд, З.Харрис, Ч.Хоккет) на цели лингвистики, в свою очередь, испытали сильное влияние бихевиоризма, теоретического течения в психологии, возникшего на рубеже 19–20 вв. Важнейшая особенность бихевиоризма состояла в отказе даже от самой попытки ответа на вопрос об устройстве человеческого сознания. Утверждалось, что исследование человека как разумного индивида должно сводиться к изучению его поведения в среде; результатом должна была стать обобщающая модель этого поведения, не затрагивающая механизмов человеческого мозга. Поскольку эти механизмы не наблюдаемы, их изучение считалось принципиально невозможным и должно было уступить место скрупулезному анализу лишь тех сторон человеческой личности, которые даны в непосредственном наблюдении. Применительно к лингвистике это означало, что ее целью может быть только систематизация данных о языковом поведении человека, т.е. о произносимых человеком высказываниях, без попыток даже выдвинуть гипотезу о том, как устроен «отдел» человеческого мозга, ответственный за языковое поведение.

    Именно этой теоретической установке, оставляющей лингвисту только одну возможность – бесконечно оттачивать приемы изучения «видимой» материи языка, и бросил вызов Хомский в своих ранних работах, опубликованных во второй половине 1950-х и в 1960-е годы. Сформулированная Хомским исследовательская программа, имеющая целью объяснить способность человека к овладению языком, в качестве отправной точки имела следующие наблюдения.

    1. Множество грамматически правильных предложений на любом естественном языке бесконечно, поэтому овладение языком не может быть сведено к простому запоминанию всех правильных предложений на этом языке (как и грамматика языка не может быть описанием всех засвидетельствованных предложений на этом языке – сколь бы велика ни была их подборка, она заведомо будет включать не все допустимые на этом языке предложения).

    2. Ребенок достаточно быстро овладевает грамматикой родного языка, т.е. становится способен отличить грамматически правильное предложение на этом языке от неправильного.

    Между двумя этими наблюдениями есть очевидное противоречие, объяснить которое и стремился Хомский. Ребенок, овладевший грамматикой родного языка (в большинстве случаев этот процесс завершается к пяти годам), верно определяет, какие предложения на этом языке являются грамматически правильными, несмотря на то, что большинство из этих предложений он ранее не слышал: даже при богатом опыте речевого общения множество всех предложений, когда-либо услышанных ребенком в речи взрослых, является конечным – в отличие от числа грамматически правильных предложений на языке. Невозможно также предположить, что все предложения, неправильность которых верно фиксирует ребенок, были ранее произнесены им или другими детьми в его присутствии и исправлены взрослыми: неправильных предложений, которые можно составить из слов какого-либо языка, также, очевидно, бесконечно много, между тем неправильные предложения, исправленные когда-либо взрослыми в речи ребенка, образуют конечное, замкнутое множество.

    Проиллюстрируем это простым примером. В русских сочетаниях имени с количественным числительным обычный порядок слов – «числительное + существительное», напр., десять комнат. Однако при обозначении примерного количества используется обратный порядок – комнат десять. Он возможен со всеми числительными, обозначающими достаточно «круглые» величины: комнат пятнадцать, комнат сорок, комнат сто, комнат тысяча. Однако при словах миллион и триллион такой порядок запрещен: комнат миллион, комнат триллион. Нельзя считать, что всякий человек, владеющий русским языком как родным, слышал все возможные числовые сочетания с обратным порядком. Тем не менее он способен безошибочно отделить грамматичные сочетания от неграмматичных. Существенно, что эта способность не может быть объяснена значением числовых выражений с обратным порядком и их использованием в речи, поскольку округление до миллиона или триллиона на практике встречается вряд ли реже, чем округление до ста или тысячи. Следовательно, замеченный запрет связан с внутренней структурой языка.

    Рассматривая язык в отрыве от человеческого сознания, лингвистическая теория может предложить самые разнообразные объяснения этому запрету. Хомского, однако, в грамматических запретах интересовало не то, как наиболее элегантно «встроить» их описание и объяснение в какой-либо теоретический аппарат, а то, каким образом «наивный» носитель языка, не владеющий лингвистической теорией, способен верно идентифицировать эти запреты.

    То, что языкового опыта, получаемого ребенком, т.е. предложений, о правильности или неправильности которых он непосредственно узнает, недостаточно для овладения грамматикой родного языка, в настоящее время не вызывает сомнений не только у приверженцев генеративной грамматики, но и у лингвистов других направлений, занимающихся проблемой овладения языком. Однако объяснения тому факту, что ребенок тем не менее способен овладеть грамматикой, предлагаются разные, и именно в них кроется одно из принципиальных расхождений между современными лингвистическими теориями. Приверженцы так называемой функциональной лингвистики стремятся объяснить овладение грамматикой через такие особенности поведения человека и восприятия им действительности, которые проявляются и в других сферах человеческой деятельности (законы межличностного взаимодействия; стремление к экономии средств выражения и т.д.). Иными словами, с их точки зрения, ребенок, получая определенный языковой опыт, «достраивает» на его основе грамматику, используя опыт, полученный им в других сферах, а также ресурсы своего сознания, не связанные исключительно с овладением языком. Генеративная грамматика придерживается противоположной точки зрения, согласно которой в сознании человека имеется особый врожденный компонент, обеспечивающий овладение грамматикой языка, получая «на входе» ограниченные данные языкового опыта. Такой компонент человеческого сознания называется в генеративной грамматике языковой компетенцией.