Содержание статьи
    Также по теме

    ЛАЛИТАВИСТАРА

    ЛАЛИТАВИСТАРА (санскр. – «Подробное описание игр Будды»), одна из наиболее популярных в буддийской литературе биографий Будды, ядро которой сложилось первоначально в литературной традиции сарвастивады, но впоследствии было переработано махаянистскими поэтами, в результате чего текст стал одной из девяти «весьма подробных сутр» (махавайпульсутры) махаяны по непальской традиции. Текст состоит из прозы, написанной на классическом санскрите (предполагается, что речь идет о санскритизации одного из пракритов) и резюмируемой стихами-гатхами, которые составлены на гибридном санскрите и оставляют впечатление более древних. Датировка памятника определяется датировкой китайских переводов, самый ранний из которых относится, возможно, к началу 4 в.; тибетский перевод датируется не ранее 9 в. Над произведением работал не один компилятор, это не вызывает сомнения. Упоминание в главе 10, где описывается обучение юного Будды, 64 начертаний, в числе которых называются письменности китайцев и гуннов, позволяет предположить, что работа над памятником завершилось к рубежу 3–4 вв.

    Значение Лалитавистары в истории буддийской литературы состоит прежде всего в том, что она завершает процесс деификации (обожествления) основателя религии – процесс, уже шедший в некоторых школах традиционного буддизма, прежде всего в учении локоттаравады (3 в. до н.э.), где Будда выступает «сверхмировым» существом, в принадлежащей этому направлению махасангхики биографии Будды Махавасту (2–3 вв.), в Ниданакатхе – неканоническом палийском тексте тхеравады, представлявшем собой «буддографическое» вступление к собранию джатак, в ранних Праджняпарамитских текстах, где Будда описывается как «бог над богами», и отраженный в индогреческом искусстве Гандхарвы (Северо-Западная Индия), где образ Будды отвечает настроениям ранней «буддийской бхакти». Само название текста свидетельствует о том, что его составители были готовы видеть в своем герое определенное соответствие «играющим» индуистским богам (получившим впоследствии логическое завершение в образе Кришны), что подтверждается другим самоназванием памятника – Лалитавистара-пурана.

    Глава 1 памятника открывается, однако, как и прочие махаянские «весьма подробные сутры», имитацией сутр Трипитаки: «Так я слышал. Однажды Господин пребывал в роще Джета в Шравасти в саду Анатхапиндада». Однако в отличие от сутт Палийского канона, в которых за подобным обязательным вступлением сразу начинается действие-диалог, авторы Лалитавистары предаются уже хорошо освоенному в Праджняпарамитских текстах описаниям божественности Будды. Будда окружен уже не 500 монахами (что характерно для палийских сутт), но 12 000 монахов и 32 000 бодхисаттв, каждому из которых предстояло лишь одно, последнее воплощение на земле и которые были наделены всеми «совершенствами» (парамиты), превосходством познания и сверхъестественными силами. Бодрствующий в ночную стражу и погрузившийся в медитативный «транс» Будда излучает неземной свет, проницающий небеса и приводящий в экстаз небожителей. Последние воспевают ему славословие, а Ишвара и некоторые другие просят его, ради благословения и освобождения мира, возвестить Лалитавистару, прославляя в нескончаемых эпитетах достоинства этого текста, уже возвещавшегося предшествовавшими буддами. Будда соглашается, не издав не единого звука.

    В главах 2–6 описывается небесное и эмбриональное существование решившегося воплотиться на земле Будды. Будущий Будда (Бодхисаттва) пребывает на небе блаженства (тушита) в величественном божественном дворце. Не менее чем 84 000 небесных барабанов возвещают Будде волю небожителей – спуститься на землю и начать дело освобождения мира. После детальных обсуждений, в ходе которых высчитываются преимущества и недостатки тех царских семей и семей вождей немонархических объединений, в которых Бодхисаттва мог бы воплотиться, он останавливает свой выбор на доме царя племени шакьев Шуддходаны, поскольку именно царица Майя была наделена теми духовными качествами, которые подобает иметь матери Будды, и качества эти расписываются не менее подробно, чем ее телесные совершенства. Кроме того, только она из всех женщин Джамбудвипы обладает силой, необходимой для рождения божественного младенца, – силой 10 000 слонов. Зачатие происходит при посредничестве богов, когда Бодхисаттва решает войти в ее лоно в виде белого слона. Боги создают также дворец из драгоценных камней в самом ее лоне, чтобы Бодхисаттва не осквернился ничем телесным во время своего десятимесячного пребывания в теле земной женщины. Все страждущие исцеляются, как только касаются ее головы, а она всегда, поворачиваясь направо, может видеть в своем чреве Бодхисаттву, подобно тому, как человек без труда видит свое отражение в зеркале. Уже в эмбриональном состоянии Бодхисаттва восхищает богов своей проповедью, и сам Брахма отдает себя в полное его распоряжение.

    Главы 7–10 посвящены рождению Будды и «играм» его детства. В роще Лумбини он выходит из материнской утробы, но не как обычный человек, а как Великий Дух – Махапуруша (это именование принадлежало в Брахманах и Упанишадах создателю мира Праджапати, затем было унаследовано от него Брахмой и Вишну). Там, где прошел младенец, мгновенно расцветают лотосы, а он сам без неуместной скромности возвещает о своем величии и превосходстве и делает шесть шагов в направлении четырех главных и двух промежуточных сторон света (здесь снова буддисты присваивают ему достоинство Вишну, который уже в Ригведе «измеряет» тремя шагами землю, атмосферу и небо). В главе 7 повествование прерывается беседой Будды с любимым учеником Анандой, в которой суровому осуждению подвергаются «маловеры», которые могут скептически отнестись к описанному выше чудесному рождению Будды. Но здесь же дается возможность всем обрести истинную веру: тем, кто в него верят, он делает добро, ищущие в нем прибежища становятся его друзьями, «и многих друзей имеет Татхагата», каждый из которых всегда следует истине (здесь уже имитируется проповедь Бхагавадгиты, в которой делается попытка возведения культа Кришны до уровня всеиндийской религии). Акцент на вере в чудеса рождения Будды был, по предположению историка индийской литературы М.Винтерница, связан и с тем, что для самих буддистов, несмотря на попытки многих «реформаторов» из школ традиционного буддизма деифицировать основателя религии, подобная «пуранизация» Будды была все еще малопривычной. Правда, некоторые мотивы разработаны в поэме вполне традиционно, например, резюмирование в стихах сцены прорицания и ухода из жизни Аситы (буддийский «пророк», который предсказал необходимость своего ухода из жизни после рождении Будды) вполне напоминает палийские баллады в духе Суттанипаты. Однако и здесь обнаруживается обожествление главного героя: помимо «обычных» предсказаний о том, что новорожденному младенцу предстоит стать либо чакравартином, либо великим учителем, сам царь богов Махешвара, после обнаружения на теле младенца 32 традиционных знаков «великого мужа», подтверждает, что родившийся и есть тот, кто призван избавить все три мира от трех огней чувственных желаний, и называет его «путеводителем». Два эпизода в этой связи заслуживают специального внимания. В главе 8 новорожденный Будда приносится матерью в храм, и идолы встают с пьедесталов, чтобы припасть к его ногам. В главе 10 описывается первый день его учебы в школе. Царь Шуддходана отвозит Сиддхартху (так, согласно общебуддийскому преданию, он назвал сына) во «дворец письменности» – в сопровождении 10 000 мальчиков и 8000 небесных дев, которые бросают цветы ему под ноги, – где знаменитый учитель Вишвамитра учил письму. Едва Сиддхартха переступает порог школы, один из небожителей предупреждает Вишвамитру о том, что мальчик уже знает все науки, сам может обучать других и пошел в школу только ради соблюдения внешних условностей. Сиддхартха сам спрашивает Вишвамитру, какими из 64 известных видов письма (в их числе региональные – типа магадхского, – а также экзотические, буквы которого похожи на человеческие фигуры, «цветочного» или «круглого», – и даже принадлежащие небожителям) он должен овладеть. Наставник отказывается учить того, кто сам достоин быть учителем. Царевич предлагает собственную методу обучения, суть которой состоит в том, что на каждую произносимую им букву он изрекает (в жанре акростиха) по одному из положений своего будущего учения.