РАСКОЛ

РАСКОЛ, религиозно-политическое движение 17 в., отделившее от Русской православной церкви часть верующих, которые не приняли реформ Никона; стал причиной возникновения старообрядчества.

К моменту его начала, параллельно укреплению государства после Смутного времени, вновь возросло социально-политическое значение Русской церкви, сознающей себя в качестве главной твердыни православия, преемственной к Византии и непримиримой к римско-католическому Западу. С другой стороны, именно это гордое самосознание обнажало окружающие нестроения: падение нравов духовенства и мирян, широкое бытование языческих навыков и обрядов, равно как и «несогласных речей», порой откровенно еретического толка. В самих церковных службах царил разнобой, остро диктующий (уже давно осознанную) необходимость тщательной, строго централизованной кодификации всех служб и уставов, выправленных по лучшим древнеписьменным и новым печатным образцам.

Острая тревога об этих бедах была характерна для кружка т.н. ревнителей благочестия, как принято условно именовать группу лиц, в основном духовного звания (таких, как духовник царя Алексея Михайловича Стефан Вонифатьев, сам Никон, тогда еще митрополит Новгородский, иные, низшие по чину священники – Иоанн Неронов, Аввакум и др.), которые, как и многие среди мирян и духовенства, чаяли перемен, встречая в своих надеждах на обновление симпатии царя. Поставленный в патриархи в 1652, Никон, помышляя прежде всего об упрочении власти церкви, перешел от слов к делу. На соборе 1654 было решено править богослужебные книги по древним греческим и славянским рукописям; на Печатном дворе развернулся выпуск исправленных или вновь переведенных книг. Однако все это привело к мучительному брожению умов, положив начало расколу. Безоговорочно увлекшись обновлением, Никон и его сподвижники (среди которых большую роль сыграли греки, в условиях османского «пленения» жизненно заинтересованные в укреплении своего влияния в Москве-«кормилице») забыли о всякой осторожности и необходимости долготерпения в решении столь сложного, исторически глубоко укорененного вопроса. С одной стороны, «испорченными» объявлялись книги, составлявшие самую суть русского церковного обихода, с другой – то, что предлагалось в качестве «древних» образцов (греческих или киевских), далеко не всегда было таковыми, заключая в себе массу поздних напластований. Реформаторов обвинили в симпатиях к чужим церквам (якобы не сохранившим христианской веры во всей ее чистоте) в ущерб родному, московскому православию. И такие ревностные поборники церковной старины и нерушимой традиции, какими в равной мере были Никон и Аввакум, в итоге оказались непримиримыми врагами.

Та же нетерпимость (и ответный, столь же нетерпимый протест) проявилась и в вопросе об исправлении обрядов. Народу, издавна привыкшему креститься двумя перстами (что было закреплено и уложениями Стоглавого собора), внезапно объявили, что единственно правильным является троеперстие (принятое к тому времени у греков), – хотя и двое-, и трое-, и даже одноперстное крестное знамение веками бытовали и сосуществовали в истории древней церкви. Другие поправки (по поводу возглашения троекратной «аллилуйи» вместо прежней «сугубой», т.е. двукратной, четырехконечного креста, введенного в отдельных случаях в обиход наряду с восьмиконечным и шестиконечным и т.д.) также были сделаны слишком ультимативно и поспешно. Поэтому соборные уставы, призванные восстановить старинные благочестие и чистоту обрядов, на деле очень многими воспринимались как вопиюще неблаголепные «новины», если вообще не «ереси». В свою очередь, и собор 1667, отставив прежние увещевания, предал своих оппонентов анафеме как «еретиков», после чего раскол вошел в новую фазу, став поистине массовым. К этому моменту окончательно впал в немилость сам, казалось бы, всесильный Никон (тот же собор лишил его патриаршего сана), что дополнительно усложнило религиозно-политическую ситуацию.

Неприятие реформ носило именно двойной – как религиозный, так и политический – характер (И.Неронов, к примеру, протестовал в первую очередь не против изменения обрядов, но против усиления безмерного могущества Никона). Русь в эти годы переживала небывалую активность богословского сознания, выплеснувшегося в яростной полемике, которая, правда, чаще всего лишь бередила раны, усугубляя взаимную вражду. Частные заявления (типа слов патриарха Иоакима: «кто как хочет, так пусть и крестится») уже не могли снять накала противоборствующих страстей.