Содержание статьи
    Также по теме

    СОЗНАНИЕ

    СОЗНАНИЕ – одно из основных понятий психологии, социологии и философии. Обозначает специфически человеческий уровень и способ организации психики, содержание которого составляют чувственные и интеллектуальные образы предметов и мотивационно-эмоциональное отношение к ним. Они открываются субъекту как его внутренний опыт в процессе самонаблюдения (интроспекции). Как и в случае с пониманием времени, нам кажется, что мы знаем, что такое сознание, но затрудняемся определить его. Обыкновенно у нас есть непосредственное осознание собственных душевных состояний, так сказать, «особый доступ» к ним. Когда у нас болит голова, мы знаем об этом просто потому, что чувствуем боль, а когда нам хочется завести кошку – потому, что можем сформулировать это намерение. Обычно нам не приходится догадываться о присутствии наших собственных ощущений, чувств, желаний, мыслей, намерений и воспоминаний или о каких-то их особенностях. Они сами показывают свое присутствие. Однако временами мы можем как бы отстраниться и подумать над ними, осознать какие-то их особенности в тот самый момент, когда мы их испытываем. Такое осознание второго порядка может быть более или менее преднамеренным, целенаправленным и артикулированным. Предполагается, что некоторые из более тонких его форм невозможны без языка. (Мы не способны были бы, например, заметить, что в ноге, которую мы «отсидели», ощущается «покалывание иголками», если б не имели для выражения такого сравнения.) Осознание второго порядка многие называют самосознанием, и именно с ним связано основное различие между человеком и животными. Иногда его еще называют «интроспекцией» или «внутренним чувством» и сравнивают с прожектором, который освещает нам содержание нашей психики. Способность отстраниться и подумать объясняет разницу между непосредственным опытом, доступным всем животным, и тем обходным путем, с помощью которого только человеческие существа способны понимать, что испытывают другие, в зависимости от того, как те выглядят или ведут себя.

    Сложность сознания становится яснее, когда мы начинаем его исследовать при разных нейрофизиологических состояниях. Наблюдения над больными, страдающими из-за повреждений мозга т.н. «амнестическим синдромом» либо «корковой слепотой», дают возможность заглянуть в природу сознания глубже и с необычной стороны. В обоих случаях больные, хотя и сохраняют способность к обучению и выполнению различных задач, не осознают ее. Больной с амнестическим синдромом при сохранных восприятии и мыслительных навыках не может удержать в памяти воспринимаемое и осмысливаемое. Корковая слепота вызывается поражением тех зон коры головного мозга, куда поступают зрительные сигналы, вследствие чего больной не видит какую-то часть поля зрения. Со временем некоторые из таких больных становятся способны различать движения и простые контуры в этой части поля зрения, но без осознания и опознания образов. Когда их спрашивают о том, что находится в «слепом» участке, им кажется, что они просто угадывают ответ, или, самое большее, у них возникает смутное чувство, что там что-то есть. Было выдвинуто предположение, что недостаток осознания у обеих групп больных обусловлен рассогласованием системы иерархического контроля за той цепью, по которой передается информация. Вероятно, именно эту, не получившую пока четкого определения систему можно соотнести с сознанием. Вопросы, встающие в связи с подобной картиной, касаются природы того, «кто» использует эту систему контроля. Не предполагает ли такое описание маленького гомункулуса со своим собственным сознанием, которое, в свою очередь, может быть объяснено еще одной системой контроля, следящей за ним, и т.д. и т.д. Если это так, то каким образом контролирующая система, которой заранее приписывается сознание, может удовлетворительно его объяснить? Даже если бы на этот вопрос и удалось найти ответ, и такая связь была бы доказана и наполнена физическими деталями, подобный механизм имел бы отношение, вероятно, только к некоторым обусловливающим сознание состояниям нервной системы (неважно, первого или второго порядка), а не к природе самого сознания.

    Сознание в первичном смысле слова кажется неразрывно связанным с субъектом, способным иметь опыт и собственный взгляд на вещи. Независимо от того, будет этот субъект человеком или обезьяной, кошкой или мышью, всегда есть что-то, чем он является «изнутри» – с его собственным опытом и мироощущением. В случаях «расщепленного» мозга, т.е. после хирургического рассечения нервных волокон, связывающих правое и левое полушария, индивидуализация сознающих субъектов неясна. Результаты этой операции можно интерпретировать как создание субъекта с двумя различными психиками, или двух субъектов со своим опытом, сознанием, или же как психической деятельности без единого субъекта. Тем не менее сознание, по-видимому, предполагает и поддерживает наличие какого-то рода субъекта с внутренней жизнью. Поскольку чертополох или канцелярская скрепка не содержат ничего такого, чтобы было бы их существованием «изнутри», то ни чертополох, ни скрепка не являются субъектами, в отличие от людей и обезьян, кошек и мышей. Именно уникальная приватность «внутреннего» субъективного аспекта сознания делает его столь непостижимым. Невозможно даже вообразить, что когда-либо удастся создать объективизированное научное представление об этом феномене. Проблема особенно остро ощущается, когда мы переходим от вопроса, на что похожи состояния сознания других людей (которые мы естественным образом конструируем наподобие наших собственных) к вопросу, на что могут быть похожи состояния сознания совершенно не похожих на нас животных (представление о том, каково быть кошкой или мышкой – это такое знание, которое в принципе недоступно).

    Состояния сознания субъекта значительно варьируют по интенсивности и качеству. Обычно мы чувствуем, что сознание слабее, когда засыпаем или просыпаемся, чем когда пребываем в бодрствующем состоянии. Кроме того, мы можем в большей или меньшей степени ощущать себя чуткими и внимательными к тому, что осознаем. Мы располагаем также различными критериями, на основе которых делаем выводы об уровне осознания других людей. Иногда эти критерии весьма неформальны и могут ограничиваться наблюдением, – можно увидеть, например, что человек падает в обморок или просто клюет носом. В других случаях критерии отличаются клинической четкостью. Так, когда врач оценивает состояние комы по специальной шкале, в число используемых им признаков входят спонтанное открытие глаз в ответ на голос или болевой раздражитель, характер двигательных реакций, способность к речи.

    На первый взгляд, представление о различных уровнях сознания кажется очевидным. Однако где кончается сознание и начинается бессознательное? Когда мы засыпаем сном без сновидений, уходим ли мы постепенно из существования, к которому снова возвращаемся, просыпаясь? Может ли личность оставаться личностью, будучи бессознательным существом? Возможно ли быть субъектом в большей или меньшей степени? Попытаемся вкратце проанализировать само различие между сознательными и бессознательными психическими состояниями.

    Мы склонны предполагать, что наши мысли, намерения и желания являются осознанными. Когда возникает некая вероятность того, что они могут быть неосознанными, мы подчеркиваем их сознательный аспект, чтобы противопоставить тем мыслям и желаниям, что остаются «незримыми», сохраняясь в памяти, и тем, что приговорены к заключению в бессознательном (или подсознательном) царстве, существование которого предполагается психоаналитической теорией (другой тип примеров – осознаваемое зрительное восприятие в противоположность корковой слепоте.). Те же самые мысли, чувства и желания могут в одно время быть в фокусе нашего внимания, а в другое – нет, поэтому кажется, что они подвижны. Однако не все ментальные процессы и действия столь «мобильны». Например, сильные ощущения или аффекты (скажем, боль) – это ментальные явления, которые мы неизбежно осознаем. Мы не можем поместить их в какую-то нейтральную нишу, которая не подлежит осознанию, и никакие воспоминания о боли не могут сравниться с самой болью. Однако воспоминание о том, что 7 + 5 = 12, мало чем отличается от текущей мысли, что 7 + 5 = 12, так что мы склонны предполагать, что знаем всегда (по большей части бессознательно), что 7 + 5 = 12. Поэтому контраст между осознаваемыми и неосознаваемыми ментальными состояниями не относится в равной мере ко всему сенсорно-когнитивно-аффективному спектру, что подводит нас к следующему вопросу: существуют ли идеи, понятия, мысли, правила или принципы, являющиеся в основном бессознательными? Еще со времен Платона выдвигались теории, дававшие положительный ответ на этот вопрос, равно как и теории, оспаривавшие его. Платон, Декарт и другие философы, каждый своим путем, пришли к мысли, что человеческое научение зависит от бессознательного использования врожденных идей и принципов, которые мы не осознаем вообще или осознаем с большим опозданием. Однако философ-эмпирик Локк находил противоречивым по своей сути предположение, что в нашем уме могут ютиться идеи, мысли или принципы, которые мы не осознаем и может быть никогда не осознaем. Рационалист Лейбниц защищал гипотезу о врожденном бессознательном характере принципов, считая, что они играют ключевую роль в приобретении знаний. Мы, писал он, от рождения вооружены аксиомами логики, арифметики и геометрии. Эти принципы используются и во всех других наших рассуждениях. Если бы, например, мы с самого начала не знали или по крайней мере не подразумевали, что всякая вещь тождественна самой себе, мы оказались бы не способны к различению, необходимому для научения. С самого рождения эти принципы или представления пребывают в нас как прожилки в куске мрамора – существующие, но незримые. Для того чтобы они стали видны, требуются время и зрелость, подобно тому, как долгие годы терпеливой работы скульптора раскрывают рисунок мрамора. Во второй половине 20 в. в споре рационалистов и эмпириков используется материал психолингвистики и когнитивной психологии. Лингвист и философ Н.Хомский вторит таким рационалистам, как Декарт и Лейбниц, утверждая, что психологическая реальность включает врожденные бессознательные синтаксические правила, или «схемы», которые обеспечивают процесс овладения языком. Многие из них никогда не выходят непосредственно на сознательный уровень. В теориях зрительного восприятия и познания сходный статус приписывается т.н. «процессам обработки данных», которые неявно присутствуют в любом акте восприятия и рассуждения. Другие, следуя эмпиризму Локка, видят в таких теориях поощрение слишком расширительной трактовки ментального. Почему принципы или процессы, которые никогда не появлялись и не появятся в нашем личном сознательном опыте, заслуживают названия «ментальных» больше, чем бесчисленное множество других чисто физиологических процессов, происходящих в нашем организме, таких, как пищеварение или митоз? На это можно возразить, что такой подход стирает разницу между несознательными (нементальными) и подсознательными процессами.