Содержание статьи
    Также по теме

    МАРИЕНГОФ, АНАТОЛИЙ БОРИСОВИЧ

    МАРИЕНГОФ, АНАТОЛИЙ БОРИСОВИЧ (1897–1962) – русский поэт, прозаик, драматург.

    Родился 24 июня 1897 в Нижнем Новгороде.

    И мать, и отец были отпрысками разорившихся дворянских семейств. Среди ближайших родственников еще оставался, по воспоминаниям самого писателя, апломб представителей первого сословия, однако в реальности только деловитость и жизненная «гибкость» отца, Бориса Михайловича, позволяла сохранять в доме относительное благоденствие. До 1913 Мариенгофы жили в Нижнем Новгороде, где их сын учился в Дворянском институте. Вскоре в семье случилась трагедия – от рака умерла мать. Отец, воспользовавшись приглашением английского акционерного общества «Граммофон», стал его представителем в Пензе и переехал туда с детьми.

    Детство Анатолия Мариенгофа прошло под сильнейшим влиянием отца. Обширные мемуары писателя, созданные уже во второй половине столетия, отводят отцу роль наиболее здравомыслящего и тонкого человека среди всего их тогдашнего окружения, да и среди позднейших знакомств. Едкий скептик, даже, во многом, циник, он (по крайней мере, в изображении сына) он являл собой тип некоего прекрасного интеллигента начала века: критически и либерально настроенного моралиста.

    Борис Михайлович, вероятно, участвовал и в формировании литературного вкуса сына. Одно из первых произведений Мариенгофа Гимн гетере (уже в самом названии угадывалось влияние символистов и конкретно Блока, которым, в числе многих поэтических неофитов, зачитывался тогда Мариенгоф), было оценено отцом, как «что-то лампадное… семинарское…», т.е. очень высокопарное. «Назови: „Гимн бляди", – посоветовал он. – По крайней мере, по-русски будет». Чрезвычайная антирелигиозность Анатолия Мариенгофа, судя по всему, также была воспитана отцом.

    Поэзия Мариенгофа так и не избавилась от налета высокопарности. Вадим Шершеневич, его большой друг, следующим образом отмечал эту особенность: «Толя был очень прост в жизни – и очень величав в стихах. В спокойствии его строк есть какой-то пафос, роднящий его с О.Мандельштамом. Сложность стихов Мариенгофа – органическая, от переполненности». Возможно, чтобы как-то компенсировать это свойство, Мариенгоф пытался использовать в стихах элементы так называемого семантического «низа», и, в конце концов, сделал это своим главным стилеобразующим принципом: нарочито резкое, буквальное сопоставление «чистого» и «нечистого» материала (как он сам сформулировал это в своем теоретическом тексте Имажинизм (1920).

    В 1916 Мариенгоф уезжает в Москву и поступает на юридический факультет Московского университета. Не проучившись и полгода, попадает на фронт: в составе инженерно-строительной дружины занимается устройством дорог и мостов.

    Демобилизация случилась сама собой: пока он ехал в отпуск, произошла революция.

    И в школьные годы, и на фронте он писал стихи. Возвратившись в Пензу, с удвоенной силой принимается за литературную деятельность, участвует в нескольких поэтических сборниках, выпускает первую собственную книжку Витрина сердца (1918).

    Ранняя поэзия Мариенгофа во многом наследует стилистику Облака в штанах Маяковского:

    Опять же: – Что Истина?.. / Душу прищемили, как псу хвост дверью, / И вот, как зверь, / Не могу боль выстонать (сб. Витрина сердца).

    Также ощутимо влияние Брюсова, чье знаменитое О, закрой свои бледные ноги! вызывало в Мариенгофе, судя по его воспоминаниям, настоящий восторг.

    Меж тем, в этом дебюте можно было разглядеть действительно интересное поэтическое дарование, творческий кураж, направленный, в том числе, на формальный поиск, на эксперименты в области строфики и рифмовки, где стихи Мариенгофа достигают большой выразительности.

    Нежные отношения Мариенгофа с отцом оборвала нелепая случайность. В 1918 шальная пуля во время уличных боев убивает Бориса Михайловича. Анатолий Мариенгоф навсегда покидает Пензу и переезжает в Москву.

    В Москве, работая литературным секретарем издательства ВЦИК, Мариенгоф знакомится с Сергеем Есениным. Начинается дружба двух поэтов. Имажинист Матвей Ройзман писал: «…ведь какая дружба была! Вот уж правильно: водой не разольешь!». «Мы жили вместе, – вспоминает Мариенгоф, – и писали за одним столом. Паровое отопление тогда не работало. Мы спали под одним одеялом, чтобы согреться. Года четыре кряду нас никто не видел порознь. У нас были одни деньги: его – мои, мои – его. Проще говоря, и те и другие – наши. Стихи мы выпускали под одной обложкой и посвящали их друг другу».

    Есенин, в отличие от Мариенгофа, был в тот момент уже довольно знаменит, по крайней мере, в литературных салонах. Но, меж тем, почти все исследователи склоняются к мысли, что художественная манера Мариенгофа наложила большой отпечаток на его последующее творчество. Почти с тем же единодушием исследователи поэзии Есенина (Ю.Прокушев, Е.Наумов, А.Марченко и др.) говорят о губительности данного влияния.

    Вскоре сложилась компания из четырех друзей-поэтов – Есенина, Мариенгофа, Рюрика Ивнева и Вадима Шершеневича. Именно эта четверка стала костяком нового литературного движения – имажинизм (от франц. image – «образ»). Позже к имажинистам присоединились И.Грузинов, А.Кусиков, Н.Эрдман, М.Ройзман и др.

    С 1919 группа активно работает, вкладывая свою энергию не только в написание и публикацию стихов, но и в коммерческо-хозяйственную деятельность: имажинистам «принадлежит» книжный магазин, кинотеатр «Лилипут», знаменитое кафе «Стойло Пегаса».

    Заимствовав у футуристов их методы публичного позиционирования, имажинисты проводят ряд шумных и скандальных «акций». Под покровом ночи «переименовываются» несколько центральных московских улиц; им даются имена самих имажинистов. Стены Страстного монастыря расписываются богохульными стихотворными цитатами. На шее у памятника Пушкина появляется табличка: «Я с имажинистами». Кроме того, все «imago», как назвал их Хлебников, становятся участниками и организаторами многих литературных чтений, которые, следуя все той же футуристской традиции, перерастали каждый раз в яростные диспуты, сопровождались взаимными оскорбительными выпадами выступающих и зала, шумом в прессе.

    В это время судьба Мариенгофа почти синонимична судьбе движения. Он являлся наиболее последовательным и самозабвенным участником этой литературной группы, не без основания претендуя на некий особый статус. Известен случай, когда он подделал подписи остальных участников под письмом об исключении Есенина из группы, видимо, считая себя в данном случае в праве говорить от общего имени.

    Литературная репутация, которую создавал себе Мариенгоф в те годы с помощью имажинизма, принесла ему быструю и шумную известность.

    Поэтика его «имажинистских» стихов блещет эпатирующей образностью, богохульскими мотивами, тематикой насилия, революционной жестокости и т.д.

    В этой черепов груде / Наша красная месть!

    Или:

    Твердь, твердь за вихры зыбим, / Святость хлещем свистящей нагайкой / И хилое тело Христово на дыбе / Вздыбливаем в Чрезвычайке (сб. Явь).

    В кругу самих имажинистов Мариенгоф даже получил прозвище «Мясорубка», по одному из своих постоянных поэтических образов.

    На фоне этого продолжается авангардистский поиск в области поэтики:

    Человек. Красивый, какой красивый – / – месиво!.. / Танки кости, как апрель льдинки. / Досыта человечьей говядины псы. (поэма Кондитерская солнц)

    Наиболее резкие стихи Мариенгофа из сборника Явь (1919) повлекли за собой резкую отповедь в «Правде», которая заклеймила поэзию Мариенгофа как «оглушающий визг, чуждый пролетариату». Имажинистский сборник Золотой кипяток (1921) нарком просвещения Анатолий Луначарский назвал на страницах «Известий» «проституцией таланта, выпачканной … в вонючих отбросах».

    Сурово критикуемый властью, Мариенгоф вместе с остальными имажинистами не вызывал одобрения и у иного, во многом противоположного крыла общества. Подозрительной и непонятной выглядела их бешеная печатная деятельность в условиях тотального бумажного дефицита. Еще более смущала современников дружба Мариенгофа, Есенина с представителями ЧК, в первую очередь – с террористом-эссером Яковым Блюмкиным. Последний организует им встречу с Троцким; так же легко «пробиваются» все необходимые для них разрешения у Каменева. В конце концов, будучи неоднократно арестованы за свои «акции», имажинисты чудесным образом избегают каких бы то ни было последствий.